Привыкшие жить в понятном и объяснимом мире, они вдруг оказываются наедине с неизвестностью. И будь это обычный в таких случаях диэнцефальный криз или непривычная слабость в теле, или любые неприятные, необъяснимые ощущения, такие люди находят привычного прямого и простого объяснения. А значит, разрушается вся до этого незыблемая, настойчиво возводимая реальность. Человек лишается покоя и стремится, во что бы то ни стало его восстановить, понять причины своего состояния и победить в битве со страхом. Так как эта битва теперь занимает его постоянно, то он довольно резко меняет привычки, начинает активные обследования организма, настойчивый поиск информации, советчиков, лучших лекарей. И чем больше они концентрируются на потенциальном противнике – страхе, тем чаше и интенсивнее он возникает. Во многом это объясняется перенаправлением их значительной энергетики, внимания, пассивного воображения на мешающий, деструктивный объект. Как правило, в их системе координат ранее чувственной стороне жизни уделялось слишком мало внимания. Это считалось баловством и находилось на задворках приоритетов. А теперь, помимо их воли, она становится доминирующей. Мало того, появляющиеся чувства нежеланны, непривычно сильны и легко теснящие их так ране переоцененную логику и чувство здравого смысла. Ведь не могут же они всерьез принять ту точку зрения, что любые чувства могут быть принимаемы, одобряемы и желанны. Конечно, с этой мыслью они могут бездумно, просто чтобы отстали, согласиться, но на самом деле их душа, стремление к вечной и безраздельной, отточенной логике никогда не допустят такую крамольную мысль в пределы допустимого в ИХ жизни.
Другие могут жить, как хотят, но у них все должно быть разложено по полочкам, упорядочено и объяснено привычным образом. Как только это необычное явление входит в быт и привычки, их карточный образ мира разрушается, и они начинают чувствовать свою полную беспомощность и беззащитность. Взамен круглой и прозрачной картины будущего, вдруг возникает пустота. Их максималистская картина не терпит полутонов и, если они не имеют в полной мере того, что привыкли иметь, то, по их ощущениям, не имеют ничего.
Опора их существования не выдерживает столкновения с реальностью. Поэтому не принимаемое ими и, следовательно, неумело управляемое воображение рисует картины страшных болезней и несчастий. Им кажется, что от них теперь все могут отвернуться и новый, более ранимый и человечный образ никем не примется. Поэтому они так боятся проявить перед окружающими свою обнаруженную слабость, несовершенство. Им в нужный момент не смогут оказать помощь, оставят в беде, пренебрегут. Интересно, что хотя ранее им и казалось, что они живут полной и насыщенной жизнью, но появление необычных новых красок приводит их в ужас. Непривыкшие к живому человеческому общению и участию, они теперь очень боятся оказаться перед лицом такого же неприятия, черствости. Кажется, что толпа затопчет, осудит. Они сторонятся тех мест, где могут оказаться без внимания и помощи близких, которых, в случае чего, считают единственно способными им помочь. Без прежней всеобъясняющей и всепонимающей структуры, они ощущают себя неспособными противостоять изменившемуся миру.
Поиски простых и понятных способов избавиться от своих проблем, так же приводят этих людей в логический тупик. Одно дело для них обнаружить какое-то серьезное соматическое, пусть даже онкологическое заболевание, картина, лечение и прогноз которых описаны и приняты их логикой. Противостояние этому материальному, понятному врагу может дать им силы и направление борьбы. И в этой борьбе они привычно готовы проявить необычную стойкость и терпение.
Но вот что такое душевное страдание, что оно из себя представляет, как ему противостоять, каковы перспективы выздоровления – все это вопросы, которые не находят у них понятного ответа. Не в силах справиться с невидимым и коварным врагом, они постоянно находятся в тревожном ожидании его прихода, прислушиваются к малейшим сигналам своего организма, готовые запустить привычный, но столь бесполезный механизм защиты.
А так как это уже не один раз, и многократно битва была проиграна, то они заведомо боятся, но подсознательно готовы к очередному проигрышу и капитуляции. Постепенно эти несчастные люди, понимающие, что находятся в плену не убивающих их, но в корне меняющих жизнь страхов, а, вернее, ожидания страхов, уходят в пассивную оборону. Находя возможные причины своих недугов, места и ситуации способные их спровоцировать, они постепенно все более и более сужают круг своего функционирования, теряют престижную работу, ограничивают себя в передвижении, отказывают в развлечениях, полноценной еде и общении.
Такой механизм называется в психиатрии «невротический уход в болезнь». Ища как бы блага для себя, пытаясь оградить себя от неприятных переживаний и разочарований, на самом деле, человек просто перестает жить в привычном режиме, а затем все меньше и меньше проявляет признаки жизнедеятельности. Такая жизнь, конечно, еще больше усугубляет чувство собственной неполноценности, подрывает доверие к себе, веру в благоприятный исход. Человек приучает себя к мысли о своей неспособности и обреченности, на жалкое, безрадостное существование. Образно они называют свое существование – не жизнь и не смерть. Хотя смерти они очень боятся, как чего-то еще более страшного и непоправимого. Для них смерть – это тоже что-то неизведанное, не поддающееся управлению, изменению, а значит страшное и ужасное. Они никогда не поверят, что кто-то может думать иначе, или иначе к ней относиться. Вроде что же может быть страшнее смерти? Но их разыгравшееся воображение подкидывает еще боле ужасные пугалки. Им видится, что в процессе очередного приступа, когда они все же останутся без необходимой помощи, с ними случится что-то вроде инсульта. Они видят себя лежащими в очень непрезентабельном виде: парализованные, безвольные, неспособные позвать на помощь, пошевелить членами, в луже собственных испражнений. И самое ужасное - видится, что они при этом все слышат, все понимают, все чувствуют. И от этого их беспомощность становится еще более непереносимой.
Неразрешимая дилемма – выбор между страхом смерти от возможной болезни и беспомощным существованием после инсульта не приводит ни к чему. Они никак не могут смириться ни с тем, ни с другим. Фактически, находясь под пеленой вечного щемящего беспокойства, они перестают ощущать смысл и вкус жизни. Только вечные защитные ритуалы и ужас перед происходящим. В эти ритуалы все больше вовлекаются близкие, которые становятся созависимыми их страхам и образу жизни. Сильная ранее личность, столь же сильно подавляет желание окружающих выйти из под их страдающего влияния. Неосознанно задействуются и новые приступы страха, и жалобы на слабость, здоровье, целая череда крайне разнообразных фантазий по поводу того, почему их не должны оставлять одних. Как и сам больной, вовлеченные родственники понимают нелепость и эфемерность страхов, но не в силах отказать страдающему близкому человеку в помощи. И чем значительнее становится такая помощь, полнее сочувствие и сопереживание близких, тем сильнее и настойчивей становятся сами страхи. В этом задействуются истероидные стороны личности больного, механизмы вторичной выгоды, провоцирующие и закрепляющие внимание и помощь окружающих. Таким образом, складывается череда факторов способствующих постепенному закреплению механизма возникновения и развития страхов.
<<< До того ... Начало ... Дорога к врачу >>>
